Псевдоним:

Пароль:

 
на главную страницу
 
 
 
 
 




No news is good news :)
 
 
Словари русского языка

www.gramota.ru
 
 
Наши друзья
 
грамота.ру
POSIX.ru -
За свободный POSIX'ивизм
 
Сайт КАТОГИ :)
 
литературный блог
 
 
 
 
 
 
сервис по мониторингу, проверке, анализу работоспособности и доступности сайта
 
 
 
 
 
Телепортация
к началу страницы
 
 

Юность Муравленко

 
 
 
ЭПИФАНИИ - это Зиедонис
 
 
 
  Рано еще. Совсем еще рано. Солнце еще глаз не открыло. Мать еще люльку качать не начинала, отец к лошадям не заглядывал. Ботинки лежат за дверью, за дверью порога, за дверью дороги. В щелях между половицами покоится день вчерашний. Вздох еле слышный притаился в посудном полотенце, какое-то слово ворчливое дотлевает в печной золе. Но незаметно вечерний сон переходит в утренний, и вот просыпается шапка на столе. Шапки вообще просыпаются рано, с первыми петухами.
Рано еще, совсем еще рано. Шапки на крюке приветствуют меня - надо идти. Меня нет еще. Я не сделал еще первых шагов своих, не прикасался ни разу к дверной ручке, в утренней росе не распевал ни разу. Я и солнца еще не видел. Знаю, что оно восходит ранним утром, между третьими и четвертыми петухами - или между какими-то другими петухами, может быть, я перепутал, - во всяком случае, час этот близок, ибо мужчины во сне уже храпеть перестали и зарозовели занавески на окнах.
Я переступаю через свой первый порог-из чего-то смутного, что невозможно и вспомнить, из чего-то зыбкого, как бы и не существовавшего, через порог, в утренний туман. Это мое детство. Солнца нет еще, прохладно и зябко, дорожка уводит в туман. Там, в белизне тумана, первым запечатлевается во мне колодец. Значит, самый первый путь от порога ведет к колодцу. Это я запомнил. Слева стоит рябина, справа липа, дорожка упругая, утоптанная, зеленая трава по краям, и нет пока еще другой дороги.В колодце вода. Я заглядываю внутрь - где-то там, в глубине, поблескивает вода. Я зову: «А-а!» Эхо откликается, и звучит,и поет-словно хор Мелнгайлиса. Над колодезным срубом-странное подобье качелей. Качается ведро. Кто им черпает, если нет вокруг ни души? Кому нужна она, эта вода, там, в темной глубине?
И тогда открывается дверь, и выходит мать, и она говорит:
Скоро поднимается солнце. Скоро станешь ты - сыном моим.


Можно уйти на минутку?
Мне разрешили, и я вернулся только под вечер. Я не лгал, не обманывал мать,не хотел обмануть, просто забыл обо всем, ибо то, что я встретил, было сильнее меня.
Море было сильнее, дюны были сильнее,и от всего этого невозможно было оторваться. О, это ощущенье свободы, первобытное, голопузое!
Я забыл вернуться к обеду, забыл, что нельзя с огнем играть в зарослях вереска, забыл, что нельзя дать другому по носу, если он разрушил песочную твою пирамиду.
Я вернулся под вечер, голодный и грязный, клятвенно обещая никогда так больше не делать.
Но на следующее утро вновь я увидел комнату, где все мне было давно знакомо и не вызывало уже моего любопытства, и мне стало жалко себя бесконечно. Я видел, как куры уходят на соседскую половину и обратно не возвращаются. Будто бы там червяки не такие, как здесь, или помидорные грядки, в которых так хорошо покопаться, чем-то отличаются от наших. Чего они туда лезут?
А они лезли. Соседские ребятишки гоняли их и швыряли в них камни, а они, куры, все равно лезли. Наверно, и тот петух, что вел их в чужой сад, тоже подумал-только на минутку. А малина там была красная и невысокая, так что достать ее клювом было нетрудно, и колодец там был ярко-зеленый и непохожий на наш, а вокруг цветочных клумб не было натянуто никакой сетки.
Однажды я не вернулся.
Может ли капля, оторвавшаяся от сосульки, сказать - «на минуточку»? Может ли на минутку улететь стрела? Так ушел я однажды. Так уходит теперь Она. Жестоко? Наверно. Но в этом, увы, ничего нам не изменить.
Я знаю мгновенья, длинные, словно день, и дни, короткие, как мгновенья. Мне тоже бывало трудно остаться - с корягами и с камнями в ручье - я двигался вместе с ручьем.
Теперь сам я камень, и Она сидит на теплом моем боку и в воду глядит. Тепло светит солнце, липы цветут. Она чувствует, как вода течет по ногам, и щекочет Ей ноги, и течет, и отсвечивает в волосах Ее и глазах,и сейчас Она встанет и скажет:
- Можно уйти? На одну минутку.. .
Я знаю, что это значит. Она вброд перейдет на тот берег. Там сидит на цветке мотылек. Он поднимется ввысь, полетит по-над берегом, полетит по теченью и против теченья,- не все ли равно.
Нет, не может капля оторваться от сосульки лишь на минутку. Снег от неба. Стрела от лука.
Лишь на минутку. Нет, не может.


Полный стакан перельется через, полная кружка пенится через - перед приличным человеком и ставить ее неприлично. Был я дрожжами, и встретился я с дрожжами, и не ведали мы, что нам друг с другом делать, и не ведали мы, что мука нам нужна.
А ведь было же мне известно, что дрожжи никто не ест, человек ест хлеб и пьет пиво, а дрожжи он есть не станет, покуда они не нашли муку свою. Значит, надо было и мне раствориться в воде и смешаться с мукою. Только так.
До чего же глуп я был - хотел, чтобы просто так меня ели, меня, чистые дрожжи. Чтобы ели меня с жадностью, чтобы слопали меня сразу, вместе с бумагой, в которую я завернут.
О, вечные излишества, вечные слишком и чересчур!
Море слишком огромно. Было бы оно не таким огромным - может, и не бушевало бы так и берегов не рушило.
И горы высокие слишком. Не потому ли рождается в них одиночество? Горные обвалы и лавины в горах-несомненный знак того, что и горы хотели бы стать поменьше.
В городе ли, в деревне-всюду встречаю людей, которым больше дано, чем следовало бы.
О, излишество гнева! Почему ты не можешь совладать с собой? Слишком много хочет кулак твой, а язык твой ядовит, как змея. А излишество любви? Что колотит оно в двери, которые не отворяются? Зачем несет оно розы тому, кто брать их не хочет? А оно несет. Вот идет человек по улице, и буря гудит в нем неслышимая. Катятся волны, никуда не убегая. Ибо ни берега нет, ни камня, о который можно разбиться. Долго ли может бушевать буря, долго ли может человек оставаться морем? Идет по улице гора. Золото в ней, в горе, и всякие там минералы и драгоценности. И ключи клокочут горячие. Какая равнина попросит ее остаться?
О, разрушь меня, о, взорви меня,-она просит, - и сровняй с землею! С твоими стопами сровняй меня! Отопри ключи мои- просит. Тихо-тихо так просит, про себя просит. Идет по улице гора, и не знает никто, что может из нее в любое мгновенье извергнуться огонь и лава.
Женщина упадет на колени, она потеряла гордость, скажете вы. Мужчина приносит розы, но их не принимают.
И будет пить человек и безумствовать и наделает всяких глупостей, ибо море слишком огромно и гора чересчур велика.
А ведь всего-то и нужно немного-лишь одна мера муки для дрожжей, лишь одна лопата или один лом для горы, лишь один камень, о который волна разобьется.


Многие радости меня миновали. Так же, как и вас, наверно. А ведь иные из них- вот они,протяни только руку. Взять хотя бы ни с чем не сравнимую радость, которую мы испытываем оттого, что помогли кому-нибудь. Радость помощи.
Вышел я из дому по белой дороге, чтобы остановиться в каком-нибудь месте, где можно хоть чем-то помочь кому-то. Было у меня время отпуска, деньги отпускные лежали в кармане, всего мне вроде хватало, а все же хотелось чего-то, чего не вкусил я доселе.
И вот вышел я из дому по белой дороге, и ни ног своих, ни рук, ни времени своего нисколько мне не было жаль. Очень помочь хотелось.
Первое открытие, сделанное мною,-люди порою просто не верят, что вот так,ни с того ни с сего, какой-то там прохожий неведомый подойдет и вдруг поможет, просто так, без всякой корысти, неизвестно зачем и почему.
- Не надо, не надо, - говорят они поспешно,- что вы, что вы, да уж мы сами как-нибудь. - Иной из них простодушно скажет:
- Нам ведь заплатить-то вам нечем.
А иной и вовсе сердито буркнет:
- Ступайте своей дорогой, и без вас
обойдемся.
Можно, конечно, и так поступить: где-нибудь на краю луга взять себе грабли и сказать тихо: «Очень мне вам помочь хочется». И, не дождавшись ответа, приступить к работе. Если тут целая семья работает и есть в этой семье девица одна, а то и две, на выданье, тогда всем понятна будет причина появления этого незнакомого молодого человека. Но ежели и такого соблазна нет, тут уж никто не поймет, в чем дело.
Сперва никто ни слова - мол, мало ли чудаков на свете, мол, самому скоро надоест и уйдет себе с богом. Но вот уж один стог стоит, второй начали, и тут уж на тебя поглядывают с любопытством - неужто не уйдет? подсмеиваешься над собой - и с чего это ты так разволновался!
Да, теперь ты принят. Хоть и считают тебя, верно, чудаком, а все-таки тебя поняли. Они приняли твое дружелюбие и приняли твою помощь, и когда будет уложена последняя копна, тебя пригласят к себе в дом, в полдник за стол тебя посадят, и если собака на тебя залает поначалу, то ее утихомирят, а если тебе захочется, ты сможешь и на сеновале переночевать. Постель тебе дадут и паспорта не спросят, разве что попросят, чтобы не курил. Где-то там внизу будут сопеть коровы, и во сне тебя окружат те самые белые комочки скабпутры, и будут они размахивать крылышками и петь над тобой, и когда ты проснешься, будет уже утро, а те, кто пел над тобою во сне, окажутся обыкновенными петухами. Но может и так быть, что никто тебе на том лугу попить не предложит. Просто не сочтут они твою помощь достойной их скабпутры. Может быть, далека им добродетель гостеприимства, может быть, бьется в груди у них жадное кулацкое сердце. И будешь ты просто как батрак для них, как чужой- ведь и правда, не совать же бидончик в руки всякому встречному-поперечному! Ну что ж, ты поймешь их тоже, и в этом понимании тоже будет твое обретенье.
Иди себе дальше и помоги тому, кому надо помочь!


Посадил я на той неделе куст ревеня - посадил его посреди улицы, между двух белых линий, начертанных на асфальте для безопасности движенья. Движенье у нас в городе порядочное, жара порядочная, люди возбужденные и нервные порядочно, а я сидел себе под широкими прохладными листьями ревеня - наблюдал и изучал.
Со стороны все виднее - людям не хватает места просто потому, что они торопятся. Оттого, что они спешат, времени им тоже не хватает. Кажется иногда, что сталкиваются они просто нарочно. Когда мне надо спешить, я не спешу. Я не сталкиваюсь с атомом, потому что в молекуле вполне достаточно межатомного пространства. Известно ведь, что Галактика может свободно пройти сквозь другую такую же звездную систему, если каждая звезда в отдельности, двигаясь в межзвездном пространстве, не натыкается на другую-так же, как игральные карты, когда мы их тасуем. Я опасаюсь задеть соседние атомы-пробираюсь в межатомном пространстве. Всевозможных пустот на свете вполне хватает. Странно, что люди их не ищут, а вместо этого толкутся друг возле друга и друг на друге. Итак, сижу я под листьями ревеня и думаю. Несутся куда-то потные и разгоряченные в этом горячем зное. А ведь мог бы каждый из них посадить на улице куст своего ревеня и сесть, чтобы перевести под ним дух. Да времени все не хватает.
Ну, а пробовали вы хоть однажды?

Картины-это тайные сейфы и потайные двери, ведущие Куда-то. Я никогда не стираю пыль с картинных рам у себя дома. Едва разойдутся гости, принимаюсь разглядывать следы на нижней кромке рамы той или этой картины. Ну, конечно, кто-то здесь был! Один, двое, нет, кажется, трое.
Один залез и уселся здесь на краю, курил, бродил все вокруг да около и, никуда не попав, вернулся обратно. Второй дошел до того вон камня, пытался сдвинуть его с места, следы его еще вполне различимы на том вон холмике возле кротовой норки, он смотрел через щель в сарай и, ничего не увидев, вернулся допить свое кофе.
Третий долго ходил и искал, вон там, в правом углу, он опрокинул камень и тоже исчез куда-то, словом, в тот момент, когда мы рассуждали о том, есть ли какая-нибудь идея у Паула Путныньша в «Золотой богине»,- его среди нас уже не было.
Долго я изучаю, как же он шел обратно. Но следов никаких не видать, все краски на своих местах, не поврежден ни один мазок. Не обнаружено никаких следов также и на краю рамы. Позже звонит мне его жена - не видел ли я Язепа. Видел, отвечаю. Он, по-моему, еще в картине, еще не выходил. Она приходит ко мне, и мы с нею вместе смотрим и ищем - под каким камнем? Ни звука. Зовем его-не отвечает.
А вчера поливал я цветы и вдруг вижу: зашевелились камни на картине, и вылезает оттуда Язеп. «Ты, - говорю, - видно, спутал картину с реальностью». Он отвечает: «Кто перепутал? Я? Сам ты живешь в картине. Даже не знаешь, что там, за сараем. Я пошел за вещами - хочу перебраться туда. Жену мою ты не видел?» Через три часа с четырьмя чемоданами оба они в картине уже за сараем.
С той поры во мне поселилось какое-то смутное беспокойство, все мне кажется, будто кто-то меня окликает. Иногда я отчетливо слышу голос Язепа, и снова становится тихо. Может, и вправду сам я живу в картине, сам я все перепутал?


Терпенье мое лопнуло, я взорвался, я вышел из себя и взвился под потолок. Ничего меня так не раздражает, как все эти приборы и механизмы. Десятки раз давал себе слово, что никогда к ним больше уже не притронусь. Все эти винтики и колесики просто чертовски хитры-то они крутятся, то не крутятся, вращаются, когда не надо, и не двигаются, когда надо. Невозможно понять, какой из них все же должен вращаться, а какому положено оставаться неподвижным... В кои-то веки решил я. показать гостям любительские свои фильмы, приготовил проекционный аппарат - ну-ка, пусть он вылупит горящий свой глаз и швырнет на стенной экран какого-нибудь скачущего конягу, охапку сена или вишневое дерево! Пусть швырнет он на экран вишню Казданги, да так, чтобы ягоды брызнули, и красный сок пускай себе стекает с экрана. Пусть какая-нибудь корова бредет по моим обоям и пусть ее вымя раскачивается, как соборный колокол. Пусть послушают они звон-перезвон коровьего вымени, звенящего, словно к вечерне.
    Да будет тишь над землей и покой,
    да будут добры наши помыслы!..
Но глаз у аппарата погасший и мутный, как у покойника, и ни одна кнопка, ни один рычажок оживить его не в силах.
Вот тогда-то я и вышел из себя и взвился в воздух. Ах, эта капризная, нервная, неповинующаяся продукция! Ах, эти дебильные глаза, эти воровато прячущиеся непонятные мне рычажки! Где их пресловутая точность, где?
Я падаю на стул, и разговаривать мне ни с кем неохота.
- Не работает,- коротко произношу я. Говорить этого, конечно, не следовало, ибо тут-то все и началось:
- Не работает? Ну и ладно.
- Не работает? А что же, нельзя починить?
- Может, лампа перегорела? Ты проверил?
- А предохранитель? Может быть, надо переменить предохранитель? Эдвин, посмотри-ка ты, ты ведь. лучше понимаешь в этом.
- Не надо, не надо, не надо! Не надо портить человеку нервы! Чувствую, что мои предохранители вот-вот уже выйдут из строя.
- Уж такой он у меня, как видите. Ну никак нам не везет с этой аппаратурой. Сколько их у нас, всяких этих аппаратов,ни один не работает!
Именно этого-то никак я не ожидал. Ибо был у нас с нею уговор, что в подобные минуты она должна подойти ко мне и шепнуть мне на ухо одну из тех десяти заповедей-что-нибудь по поводу невроза. Мне бы вполне достаточно было хотя бы подобного напоминания:
- Знаешь, невозможно достигнуть совершенства во всем. Некоторые люди находятся в постоянном страхе лишь оттого, что им кажется, будто они хуже других, их постоянные старанья быть на уровне самых высоких требований часто вызывают весьма болезненные срывы. Способности любого человека, увы, имеют границы... - Этого было бы, наверно, вполне достаточно. Не понимаю, почему было ей не сказать мне все это.
Теперь же я чувствую - лес, и поляна с красной брусникой, и весь покой и спокойствие мира - все это куда-то стремительно уходит от меня. Стул, на котором я сидел, вцепился в пол когтями всех своих ножек, подобно орлу, и я вцепился в него, и так мы держались, но гнев мой, бушевавший во мне, врезался в потолок, словно ракета, и жег меня невыносимо. Тогда она сказала:
- Уж такой он у меня, как видите. Теперь он взовьется в воздух. Ничего невозможно сказать ему.
Какие-то обрывки заповедей прозвенели в моей голове, как выбитое стекло. Только не поддаваться гневу! Но было уже поздно. Я взорвался.
Глаза мои, выскочив из орбит, пронеслись сквозь стену, упали на соседскую книжную полку рядом с портретом Эрика Адамсона и остались там гореть перед ним, словно две лампадки. Руки мои воткнулись в цветочный горшок, словно два кактуса, и тут же покрылись иглами, и каждый мой кулак пылал, словно красный бутон, который вот-вот лопнет, распираемый силой. Левое мое ухо, словно устрица, влетело в рот перепуганной гостье, и она его проглотила от страха. Язык мой, распустившись, как магнитофонная лента, стал невыносимо орать.
Тогда жена взяла мою голову и спрятала в холодильник.
... Когда гости ушли, я вышел в переднюю. Вешалка была пуста, висело на ней лишь мое пальто, осевшее, смущенное, глупое и пустое. Я чувствовал себя распавшимся на части, измельченным, раскрошенным в порошок.
Я начал себя собирать. Это было куда труднее, чем выйти из себя и взорваться. Руки ко мне не возвращались-мол, слишком я их всегда напрягаю, слишком их мучаю, и они оттого затекают. Глаза ко мне не возвращались-им, мол, куда приятнее глядеть на мир, будучи окруженными покоем и любовью поэта Адамсона. Мол, слишком я скован, слишком завишу от разных вещей, от мелочей, от мелких вещичек. Слишком, мол, я завишу и от других людей, и потому, дескать, так скован, так несвободен. Долго я умолял свои руки и ноги и свои глаза, чтобы снова собрались они вместе - взяли, наконец, себя в руки, собрались, сосредоточились... Так я себя собирал, по частям, по кусочку, и, когда снова почувствовал себя человеком, взял я лопату и вскопал гостиную, вдумчиво и неторопливо, с удовольствием ощущая, как рассыпается каждый комок дерна, и приветствуя каждого червя, копошащегося в земле, и тщательно измельчая почву затоптанных старых тропинок. Затем посредине я выкопал неглубокую яму и посадил дерево.
Прежде чем пойти спать, я прикрыл свою пишущую машинку-вдруг нынче будут заморозки. Спал я глубоко и сладко, как давно уже не спал, потому что это и вправду замечательнейшая из песен - «Сажал я черемуху...».
«Сажал я черемуху посреди горницы...»


Не раз уже я имел возможность убедиться, что некоторые не принимают меня всерьез. Дескать, не умею я утверждать, убеждать, отстаивать и бороться. Кто знает!
Просто меня утомляет величественность, величественность и величавость. Великое разглядеть я стараюсь в малом.
Я часто бываю на рынке. Меня хорошо там знают. Когда я стою у бочек с квашеной капустой, я вижу капустные поля, синие капустные поля, не зеленые, а синие. Синие капустные поля, синие, как поле подснежников-воистину это страсть моя.
О, цветочный рынок! О, уголок красоты и любви, любви и продажи на огромной площади мира! Вот розы. Розы распустившиеся и розы в бутонах, ждущие, ожидающие своего часа. Почему так редко покупают распустившиеся розы, раскрывшиеся во всей своей красе, почему чаще берут нераскрывшиеся бутоны? Сколько раз ни дарили мне розы, думаю всегда об этом. Ни одна из тех, кто продавали цветы, не ответила мне на это. Одной было некогда, другой казался мой вопрос несерьезным, ну, а многие и вовсе не понимают душу цветов - они просто зарабатывают деньги. Но одна из них была как трава возле забора, согретая полдневным солнцем. Она была как сама земля, на которой растут розы.
Я спросил у нее, и она ответила:
«Люди - они знают, что делают. Есть среди них и такие, которые видели, как трава растет, как солнце по утрам ликует. Если тебе не жаль своего времени, ты тоже увидишь, как роза расцветает».
Я послушался ее, я не жалел больше времени. Как раскрывается роза, видеть мне еще не приходилось, iio я уже видел, как медленно разворачивается свернувшийся в комок ежик и идет себе своей дорогой, видел, как гриб растет, видел любовные игры дятлов и скоро, скоро увижу, как раскрывается роза. Только времени на это никогда не надо жалеть!
Гладиолусы - вот они почему-то кажутся мне самыми сильными, самыми жизнестойкими из цветов, которые видел. Молодые и полные - весь ряд этих цветков до последнего бутона на верхушке - как целая жизнь. И кипенье сока в стебле не затихает, пока, постепенно укорачиваясь, совсем не окончится этот ряд цветущий, пока не окончится в самом последнем цветке, - это материнская сила. Не всякой женщине дано так цвести. Лето - праздничное гулянье, карнавал цветов.
Отовсюду приезжают цветы показать себя, из каждого сада. Они счастливы тем, что живы - оттого и ликуют. И каждый цветок ищет, кому он понравится, и каждый стебель ищет свой кувшин или вазу. Тысячи их покупают, и тысячи отцветают тут же, в этих ведрах, горшках или банках. Никто этого не замечает, никого это не беспокоит. Ибо так и должно быть. Многие ли из них найдут того, кому понравятся на этом летнем ночном карнавале? Сколько из них отцветет в это лето не срезанными с куста, не взятыми чьей-то рукою - отцветет, чтобы следующей весной распуститься снова?
Но и бесплодное печальное это цветенье- вплоть до самого увяданья, - разве не есть оно тоже цветенье, может быть, даже самое красивое в грустном своем просветленье? Мне нравятся старые девы. В них постоянно что-то цветет. Вы замечали-молодые замужние женщины отцветают раньше, чем пожилые и незамужние? В душе у них что-то долго цветет, и лето-праздничное гулянье, карнавал всех цветов. А вот маргаритки-женщины легкого, я бы сказал, поведенья. О, эти знают себе цену-смотрите, как дорого они продаются! А как развязно подмигивают, стерев и начисто вытравив свою естественную красоту при помощи средств химических новейших! Нет, мне они не нравятся определенно! А впрочем, не знаю, может быть, я сужу их слишком строго, может быть, они просто молоды и глупы. Просто лето - праздничное гулянье и карнавал всех цветов, и всем хочется плясать на этом карнавале.


Я отправился на телеграф. Хочу послать тебе того маленького человечка, о котором мы с тобой говорили.
- Такую телеграмму принять не можем,- говорят мне. - Перепишите!
Я переписываю и в конце снова рисую человечка, на этот раз рисую его лежащим - чтобы удобней было уложить его на телеграфную ленту.
- Очень прошу вас, пошлите, пожалуйста, с человечком!
Но мне отвечают:
- Такую телеграмму принять не можем.
И все-таки на каком-то телеграфе, когда я совсем уже потерял надежду послать тебе этого человечка, после многократных «что такое!», «ишь, чего захотели!» - я еще раз попросил, еще раз набрался храбрости:
- Ну, пожалуйста, пошлите с человечком!
Мне ответили:
- Человечка телеграф не принимает.
- Но ведь я же за человечка заплачу отдельно.
- За человечков не платят. Их или шлют бесплатно, или вовсе не посылают. - И я понял, что она понимает, о чем я с ней говорю.
Она отправила мою телеграмму, и пусть мой человечек так и остался на квадратике белой бумаги, когда все слова уже улетели туда, куда были отправлены,- теперь я здороваюсь с каждой женщиной, хотя бы немного похожей на нее. Она меня поняла.
В мире полно самых сложных и непонятных связей. Очень сложных и тонких. Мы знаем из них немногие и пользуемся лишь немногими. Самые обычные связи, простейшие, элементарные. Дерево - корни - земля. План - работа - зарплата. Он - она - свадьба - ребенок. Или еще проще: он - она - ребенок.
- О чем думает нож?
- О резанье.
- О хлебе.
Вот как все ясно и просто!
- О чем думает лодка?
- О плаванье.
- О веслах.
Ах, до чего же устойчивы эти привычные связи!
Но вот что ответил мне один человек, имеющий об этом свои представленья.
- О чем думает нож?
- О лампочке.
- ?
- Конечно, о лампочке! Она ведь такая яркая и такая круглая...- И щелкнул от удовольствия языком.
Случаются дни, когда вещи можно перетасовать, как карты, привести их в самый неожиданный порядок, - и они группируются в самых неожиданных для тебя комбинациях, о которых ты не имел ни малейшего представления: шапка, твой гордый головной убор, опрокидывается навзничь, и кто-то бросает в нее серебряную монету; некий мужчина электронасосом перекачивает воду из одного озера в другое, а ты малым наперстком перетаскиваешь эту воду обратно, и оба вы одинаково сильны, наперсток торжествует победу над электронасосом; камень перевертывается брюхом своим к солнцу; красавица зубная щетка тщательно чистит зубы некоему топору, он блаженно улыбается, а острая пила умирает в одиночестве.
Все это лишь поначалу кажется непонятным. Но в жизни все это существует, и все это можно увидеть. Есть такие дни, когда все это можно увидеть - невидимые связи между вещами, казалось, никак не связанными между собой.


Ничто в этом мире не дается нам сразу. Странно устроен мир. Подожди, говорят на каждом шагу, подожди, подожди. Жду постоянно и трудно. Жду, когда подойдет троллейбус. Жду, когда сварится картошка. Жду, когда попаду па небо. Но и тут мне говорят: не спеши, подожди, сперва поживи на свете. Мир живет ожиданьем. Мать ждет ребенка, девочка ждет любви, заслуженный ждет ордена, страждущий ждет избавленья. Подожди, потерпи немного. И когда ты терпишь, время останавливается - превращается в ожиданье. Каждый отрезок времени становится этаким праздным ленивцем. Он ждет следующего мгновенья, как бы пятясь назад, задом наперед. Чтобы приблизиться, надо идти навстречу, а не ждать. Говорят - подожди, утро вечера мудренее. Не скрывается ли за этим ленивец - мол, не делай сегодня того, что можно сделать завтра? Так откладывается завтра на еще один день. Разве будущее - это пятящийся задом наперед огромный зеленый рак, ползущий нам навстречу? Мы придем к будущему или будущее придет к нам? Подожди, будущее придет. Подожди, пока футбольные ворота побегут навстречу мячу и мишень подойдет поближе, выпрашивая себе пулю. Подожди! Потерпи! Не стремись! Жди терпеливо, и твое время придет. Но так придет к тебе только гроб твой. Уж он-то придет. И вынесут тебя вперед ногами. Благое приходит с ожиданьем,- говорит пословица. Нет уж! Чтобы приблизиться - надо идти навстречу, а не ждать!

С которого этажа обращаемся мы друг к другу, на каком этаже разговариваем?
Я бы разделил разговоры наши - по этажам. Вот этаж, где слепой говорит со слепым, глухой говорит с глухим, едящий с едящим, спящий со спящим. Разговоры о погоде и о болезнях, о том, ах, как умен наш ребеночек, и о том, ах, как эта соседка Юле нехорошо поступила.
Почему иным собеседникам никак не закончить беседу, начнут - и умолкнут?
Прерывается нить. О чем говорить им, если каждый из них разговаривает на своем этаже? Один говорит, к примеру, на первом, другой - на втором. Что можно сказать сквозь пол? Что можно расслышать сквозь потолочное перекрытье?
Вот этаж, на котором беседуют острый ум и гибкий язык. Здесь играют в теннис мячиками-словами. Удар требует контрудара. Здесь весьма ловко подают и отбивают, гасят и блокируют. Здесь проживают ловкие эквилибристы и жонглеры словами. Здесь прячутся за словами так же, как герои Гольдони за цветочными горшками. Здесь играют в жмурки. Слова флиртуют, гласные кокетничают, согласные развлекают дам. Здесь рассказывают анекдоты. В причудливом свете поблескивает обманчивая мозаика, составленная из разноцветных слов. Это имбирное печенье едят или им украшают елку? Сладостная эта беседа - кардамон, корица, ваниль.
А на том этаже говорят хлебом. Да, здешняя речь - это хлеб, испеченный собственными руками. Слово, которое ты сам замесил и ждал, покуда бродить начнет оно. Сам его клал на лопату, сам сажал его в печь. Да, корочка чуть подгорела, на сей раз слегка подгорела, но в квашне еще много теста, и оно еще бродит, и в другой раз такого уже не случится.
Здесь говорят и камнями. Камнями, которыми можно разбить окно, и камнями, которые укладываются в фундамент.
Здешний язык - брезент. Чтобы дождь не мочил. А если здесь говорят кружевами, то говорят здесь и спицами тоже.
... Это, конечно, не все этажи, да и последовательность у них, наверно, не совсем такая. Но знай, язык мой, что слово есть хлеб насущный и носитель энергии, носитель моей энергии, идущей к тебе.
Когда силы мне не хватит, придут ли ко мне слова твои и помогут ли мне?
Воскресят ли меня из мертвых слова твои?


Весь нынешний день я ходил исключительно по граням. Грань - это линия излома или соприкосновенья двух плоскостей. Писателю положено весь век свой находиться на грани на грани письменного своего стола.
    «Так будь же благословен -
    лбом, локтем, узлом колен испытанный,-
    как пила в грудь въевшийся -
    край стола!»
Так сказала, на грани своей пребывая, Марина Цветаева.
Так будь же благословен - Лбом, локтем, узлом колен Испытанный, - как пила В грудь въевшийся - край стола!
Когда надоело мне находиться на грани письменного стола, я отправился шагать по всяким другим граням. Я вышел через чердак на крышу и сел на ее гребне. Гребень-линия излома крыши- черта между правым ее крылом и левым. Кто ходит по гребню, тот видит оба крыла, обе стороны крыши. Гребень крыши-линия художников и трубочистов. Я сижу на самом гребне, одна нога по одну его сторону, другая - по другую. Означает ли это, что я балансирую между? Да нет, я просто изучаю границу между ними. Здесь, на грани, сходятся любовь и ненависть двух плоскостей противоположных. Грань-это линия объединяющая и линия, которая разделяет. Два ветра встречаются здесь и кружатся в едином вихре. Два дыма, идущие из труб, которые справа, и тех, которые слева, сходятся здесь, чтобы вместе подняться в небо.
Когда приглядишься повнимательнее и привыкнешь понемногу ходить по этим граням-границам, ты ясно увидишь, что это вовсе не такие уж прямые линии - у них, у граней, тоже свои завихренья и свои изгибы. И даже свои компромиссы- именно здесь, через грань, ржавчина переходит с одной плоскости на другую. Еще интереснее наблюдать границу двух каких-нибудь жидкостей-вот они встречаются и сливаются воедино, мигом или постепенно проникая друг в друга. Часами могу смотреть, как встречаются густая синева чернил с прозрачностью воды, как они не спеша проникают друг в друга, изгибаются, образуя причудливую фигуру.
Справа одна лишь эта однородная синева, слева однообразная прозрачность, и никакого движенья. Одна лишь граница подвижна.
Граница - линия пограничников и художников. Я наблюдаю границу. В том месте, где река впадает в море, встречается вода коричневая с водою зеленой, свежая вода морская с земною свежей водою. В том месте, где волна выкатывается на песок, остается линия. Это линия художника, она меняется у нас на глазах, и никогда не скажешь, добежит она до твоих ног или нет. Или так-идешь у самого края вдоль набегающей волны, почти касаясь ее и все-таки убегая, словно загадывая что-то. Если посмотреть со стороны - смешная детская игра. Но попробуй пробежать вот так, все время у кромки набегающей волны, все время рядом, и ты поймешь, что это - искусство.
Нет никакого искусства в том, чтобы почуять запах меда в горшке с медом. Искусство-это способность различить границу, где начинается запах меда в саду, различить невидимые врата пчелиного царства.
Никакого нет искусства в костре, а вот покажи мне границу, где кончается тьма и начинается свет. Вдоль этой границы снуют одновременно и тени, и маленькие отчетливые отсветы.
Покажи мне границу, где кончается один человек и начинается другой. Эта отчетливо видимая глазу линия-одежда, шапка, ботинки - есть ли это граница? Заканчивается ли человек кончиками своих пальцев?
Покажи мне невидимые границы, которые переходят мужчина и женщина, когда их влечет друг к другу. Никто не сказал ничего, никто ничего не услышал, ни палец никого не коснулся - но чем же они задели друг друга?
Служил ли ты пограничником на невидимых этих границах? Линия фронта, близость двух людей, запах или предчувствие запаха, смешенье разнородных жидкостей, споры политиков, борьба идей - вдоль этих границ - искусство. В горах и равнинах, в просторе моря, и в городской тесноте, даже в одиночестве леса - человек ищет повсюду какую-нибудь границу. Человек ищет границу всегда и повсюду-и в пустоте, и в изобилии, и во множестве множеств. Это свойство границы - привлекать к себе - оно атавистично, но вековечно и вечно. Именно оно толкает на риск, влечет к женщине, к огню, к искусству.
Не свидетельство ль это величайших возможностей, заключенных в границе?.. С крыши я стал карабкаться в горы. Грани меня влекли и манили. Стоя на первой, я ощущал, что влечет меня следующая и сколько ни лез я, столько я приближался. Перед каждой гранью я ощущал, будто кто-то движется мне навстречу с противоположной стороны. Нет, там не было ни единого человека, но это было предчувствие человека. Я карабкался все выше и выше, и чем меньше мне казался оттуда он, находящийся внизу, тем яснее я чувствовал, каким он в действительности может быть великим. На каждой грани подстерегало меня это ощущенье. Когда я опускался ниже - мы с ним расставались, но на следующей, более высокой, грани мы встречались снова. Сперва мне было страшновато - не случится ли со мною так, как сказано было: «И будешь ты все более одинок год за годом...» Но не стал я более одиноким, ибо когда уставал я по эту сторону, я видел, что тот, с противоположной стороны, уже влез, пот со лба отирает и ждет меня. Я не сделался более одиноким. Ибо когда мы стояли на последней уже грани, он мне сказал: - То, что мы можем с тобою,- это все они могут. Стоит спуститься обратно вниз. Я спустился с гор, и у меня немало друзей, и мне даже кажется, что если бы не старался я взбираться на грани, если бы день изо дня ходил бы я вместе с ними по ровной поверхности-было бы у меня их гораздо меньше.
Теперь мне больше всего по нраву глотатели ножей. Хочу, подобно факиру, научиться ходить по граням самым острым из острых - по граням ножей. Надо учиться, надо тренироваться. Летом я бродил босиком по сосновым шишкам. Зимою я насыпал их себе в постель - когда не спится, хорошо поворочаться на сосновых шишках.
Женщинам дарю духи только в граненых флаконах.
Покупаю молоко в остроугольных пакетах.
Не желаю читать стихи с круглой трибуны, но если попадается мне другая, с острыми гранями, - радуюсь каждой грани.
Все ищу определенье письменного стола, но сказано уже поэтом, пребывавшим на грани:
    «Так будь же благословен -
    лбом, локтем, узлом колен испытанный,-
    как пила в грудь въевшийся -
    край стола!»
У моей кровати низкое изголовье. Укладываясь спать, я упираюсь головой в грань моего изголовья, и тогда мне видятся сны - острые, как нож гильотины.
Обожаю глотателей ножей!


Ничего, не волнуйся. Я купил тебе билет, и ты имеешь полное право сидеть со мною рядом. Тебя никто не прогонит, только сиди спокойно!
Нет-нет, граждане, это место занято, хоть и кажется вам свободным. Здесь сидит мой дух, и у него есть на это право. Да, он имеет облик пальто, и все ж он мой дух. Во мне? Да, и во мне есть дух, но и этот дух тоже мой. У меня две души. Точно так же, как у вас вдвое больше тела, чем положено одному человеку. Вы вашим телом часто выталкивали меня и занимали два места, так что теперь разрешите сидеть и моему духу. Да, вы выталкиваете своим телом. Я знаю ваше тело - по троллейбусу, по очереди в магазине. Я знаю, как вы умеете сражаться своей плотью за плоть свою.
Прошлым летом дух мой был болен и нуждался он в теплом море и в небольшом количестве южного солнца - он, мой дух. Но путевку на юг получили вы, меня вытеснило ваше тело, и оно находилось среди других там, в раю всех тел, возле Черного моря. А мы со своим духом остались в городе, путевку нам дали только зимой, хотя лето моему духу было совершенно необходимо - не то чтобы ему хотелось, а просто было нужно.
Спокойно, ты не волнуйся, ты имеешь полное право находиться здесь. Гражданка эта бесстыжа. Она играет на нервах. Тело бесстыже. Только у балерин и у гимнасток не тело - а форма души. Так что сиди и чувствуй себя уверенней. Впрочем, это ведь сущие мелочи - про курорт. Но вы меня вытеснили из картины. Попали в нее вы, а я остался за рамкой. У вас тогда было знакомство в каком-то управлении рамок. Всем вашим знакомым так нравились рамки. Им вообще бы хотелось, чтобы вся жизнь состояла из одних только рамок. А особенно нравилось им обрамленное тело. Тело похлопываемое. Пощупываемое. Бездумное. Легче изобразить корову, чем доярку. В общем, я остался за рамкой. Вы хотите проверить билеты? Пожалуйста, вот они. Это место занято, здесь сидит мой дух. Писателям и художникам дают дополнительную площадь. Как вы думаете, кому - телу или духу? Пожалуйста, попросите эту гражданку здесь не садиться-она его раздавит...
Конечно, я могу принять свой дух обратно - в себя. Это очень удобные люди - те, у кого дух на месте. У них свой садик с цветочками - в себе, там же у них своя библия и своя гильотина. У меня же все это вовне, рядом, а это пальто - только так, для виду. В сущности, это мой цветочный садик, моя библия, моя гильотина. Почему бы моему духу не выглядеть как пальто? Маяковский носил зеленый огурец на шее, дух свой, находящийся вне его, он таскал с собою в облике облака - облака в штанах. Почему же мой дух не может явиться в облике пальто и сидеть рядом со мною в кинозале, в театре или, скажем, даже на сцене?
Кстати, гражданка, вы меня вытеснили и со сцены. Прошлый раз, когда я говорил, вы протиснулись туда, словно меня там вовсе и не было. Вы были очень, я бы сказал, телесны, вы говорили только об одном лишь телесном, вы даже дышали как-то очень телесно, так что у меня не хватило дыханья, и я умолк. Теперь мне и сцена порой представляется бочонком селедок, бочонком квашеной капусты или огурцов. Вы оселедочили и обогуречили ее, мою сцену. И вот я теперь начинаю сначала - одушевляю селедочные и огуречные бочки.
Впредь я повсюду буду занимать два места - для себя и для моего пальто, которое тоже есть мой дух и моя вторая душа. Спокойнее, не волнуйся, сиди спокойно! Ты имеешь право сидеть здесь. Просто гражданка этого не понимает.


Учусь этому высокому и тонкому искусству o ладить со всеми.
Соседские мальчишки побили моего сына - не хочется из-за этого скандалить с соседями.
Курица или яйцо? Ну конечно, курица была вначале. Курице приятно, что я ее уважаю. Но ведь и яйцо было первым - о да, я согласен, и яйцо считает меня весьма разумным человеком.
Эта картина? Ах, до чего симпатичная эта картина. Правда, с другой стороны, я должен согласиться, что не очень... Впрочем, вы меня можете убедить, и вы еще, возможно, окажетесь правы.
С одной стороны, с другой стороны. Так и этак. Вы только попробуйте-с одной стороны, с другой стороны. Не возражайте, не спорьте, когда вы входите в магазин и вам говорят, что рижского «бальзама» нет в продаже. Но «бальзам» можно достать - с другой стороны.
Согласитесь, что восход солнца так же красив, как закат. Согласитесь, что солнце в одну и ту же минуту для одного восходит, а для другого заходит. С одной стороны, с другой стороны. Лампа на столе - она права, но есть своя правота и у тьмы в углу. Правы и те, которые говорят - ах, как благоухает, и те, которое говорят - фу, как омерзительно пахнет. К примеру, чеснок. Или водоросли. Или лошадь. Или сыр. Всякие там одеколоны. С одной стороны, с другой стороны. Множество правд существует на свете.
Можно сойти с ума, если нет у тебя своей, собственной правды.


Люди, когда они хотят есть,- они показывают свое нутро, демонстрируют свой желудок, и это ужасно противно. Когда они очень хотят есть - с какой злостью кричат они на своих детей или ближних! Не разговаривайте лучше с чиновником, если ему пора на обед. Он швырнет свое чрево рядом с портфелем на стол, он будет кричать на вас: «Вы что, вы что, вы не видите?»
Лучше не разговаривайте со своим супругом и не ждите от него доброго слова, если он опоздал к обеду. Не приближайтесь к нему. Бросьте, не приближаясь к столу, ножики, ложки и вилки, блюдечки и салфетки, бросьте - и он их проглотит. Пойте вечный гимн пищеварению, пойте, пока он не успокоится - пока не насытится. О, тогда он улыбнется, тогда он станет таким, как все. Когда вы стоите в очереди за чем-то - не потеряйте себя смотрите! Да, стоя в очереди, люди себя теряют. С какой омерзительной желудочностью они ощупывают первые помидоры или мясо на прилавке. Боже, как они изменяются, если в ящике остаются последние пять килограммов бананов. Десять желудков начинают волноваться, десять желудков начинают завидовать и ненавидеть. Напрягаются двадцать локтей. Нет больше ни философов, ни прокуроров, ни поэтов...
Не позволяйте вашему желудку мыслить за вас!
Не позволяйте ему думать, ибо это не его дело. Не позволяйте, ибо он додумается, черт знает до чего он додумается - туда додумается, далеко додумается, назад, до самых клыков.
Желудок - он знает, что именно он был первым философом в мире. С ним боролись, пытались его пересилить Разум и Сердце. Но он, желудок, является в мир каждый раз под новым каким-нибудь флагом, и новая армия вновь сочиняет новые заповеди.
Оставайся со мною рядом, мой ясный Разум, не оставляй меня, мое Доброе Сердце, если мне снова придется стоять в очереди за чем-то.
Гениален ястреб, который висит неподвижно в небе и крылами не машет. Гениален художник, который убеждает человечество в том, что возможности его, человечества, безграничны. Поет Гяуров. Летит Зейферт. Летит фигуристка. Публика затаила дыханье. Точка, аплодисменты. Требуют - повторить! И она летит снова. Так же легко. Публика затаила дыханье. Аплодисменты. Повторить! И она летит снова, ибо она может все, и я не вижу камня, о который она споткнется. Так работает художник. Никто не должен догадаться, где граница его возможностей. Я должен поверить в его всемогущество, а потом - ив свое. Я не должен знать, как это трудно - той балерине на сцене, той матери с десятью детьми или тому мужчине, словно шутя подымающему штангу. Грустно смотреть, когда тяжеловес, не выжавший штангу, опускает ее наземь. Когда фигуристка падает, она показывает мне границы человеческих возможностей. Когда мать кричит на своих детей, она тоже показывает границы своих возможностей - она говорит, что больше она не может. Этим они отрицают самих себя. И этим они отрицают меня. Мы не знаем, как трудно ястребу, который недвижно висит в небе и не машет крыльями. Ястреб нам этого не открывает. И этого знать нам не следует.
О певица, не показывай нам, пожалуйста, все мученья своей диафрагмы!

Как рыба начинает гнить с головы - так это неумолимое гниенье начинается с утреннего часа. Не хвост вчерашнего вечера - а первый утренний час. Ты просыпаешься - словно жидкое тесто, из которого выпекают блины. Надо вставать, надо готовиться к старту, но линия старта накануне не проведена, и придется провести ее этим утром. Только вот мел пропал куда-то.
Надо найти кусочек мела. Но где-то брошен вчера и потерян-ладно, обойдемся кусочком угля. Стартовым тапочкам надо бы находиться рядом, возле кровати, но они оставлены вчера у финиша. Шнурки порвались, надо найти другие (точное время - девять часов тридцать минут). Что-то случилось со стартовым пистолетом, и звука его я не услышал, другие уже побежали (точное время - девять часов тридцать пять минут). Расческа полна вчерашними волосами. Мусорное ведро переполнено - надо вынести мусор. Да, у утреннего часа воистину во рту золото (точное время - девять часов пятьдесят минут). Надо вскипятить воду для кофе, впрочем, надо сначала убрать со стола. Десять часов.
Сколько километров они уже пробежали! На беговой дорожке остаются следы от шипов на подошвах. Мы, бегуны, возделыватели беговых дорожек, пахари их и пропольщики, и ноги наши - словно острые мотыги для пырея. Как это прекрасно - ощущать, что шипы твоих туфель вонзаются в землю! Словно штепсельная вилка, воткнутая в розетку электросети. Ты подключен к электросети, и мурашки пробегают от самых ступней и выше (точное время - десять часов тридцать минут). Что происходит со мной в это утро? Комната моя полна вчерашними страхами. Десант вчерашнего вечера высажен в это утро и стирает стартовые линейки. Вчерашняя дырка в моем носке, пуговица, что вчера оторвалась, - почему я вчера ее не пришил? И самое ужасное - надо выгладить брюки. Диктор, сообщавший мне точное время, теперь безмолвствует. Я смотрю на часы - одиннадцать тридцать.
Я выбегаю на улицу, на ходу дожевывая бутерброд. Уже заканчивают свой кросс самые нерасторопные. Прыгуны в высоту заравнивают ямочки в опилках под планкой. Шастают туда и сюда какие-то типы с транзисторами, а стартовый пистолет уже уходит обедать - он свое отработал. Этот день мой гнить начинал с головы.


Ты показываешь мне увядшие цветы и говоришь - увяли. Будто нету увядших цветов и в моей вазе. У тебя отличные зубы - зачем ты показываешь мне тот, что сломан? Что вы носите свои слезы из дома в дом? Если твоя собака больна чесоткой - вылечи ее у себя дома. Стоит ли рассказывать другому о том, что у тебя стал пошаливать мочевой пузырь?
Ты хочешь плакать, плакать не один, а дуэтом? Может быть, тебе будет еще легче,если вместе с тобою заплачет огромный хор?
Беда разделенная - это еще не половина беды. Свои полбеды ты взвалил на другого, а у него уже есть и своя беда, и вот теперь у него своя и еще твоей половина. И это ты называешь любовью к ближнему? Когда ты отдаешь половину ему и когда он отдает тебе половину - все равно у вас остается по целой беде. Так что нет никакого смысла делиться. Спрячь свои знаки минус в надежный сейф и лишь тогда выходи из дому.
Приходи к своим ближним тогда, в тот день или час, когда все твои знаки плюс ты можешь надеть на грудь, как знаки почета. Если это бывает даже очень и очень редко - все же именно в этот час выходи из дому, со знаком плюс, светящимся ночью, как светлячки. Это болит и то. То-то случилось и то-то. Бед у меня - как блох у собаки.
Ты хочешь по свету всех блох своих разнести?


Учительница рисования мучается - трудно научить детей рисовать даль. Почему так трудно найти и передать перспективу?
Что за проклятье! Куда она пропадает, эта перспектива? Параллельные линии дороги снова скрещиваются передо мною, вместо того чтобы уйти в бесконечность. Стены коридора тоже пересекаются передо мной, и я врезаюсь в острый угол этого странного пересеченья. Я наблюдаю, как маленькая рыбешка плывет мимо сети - она изящно изгибается, проскальзывая сквозь ячейки, туда-сюда, туда и обратно, легко и непринужденно поблескивая, и сеть, лежащая перед нею, уходит в бесконечность.
А вот плывет мимо сети большая рыба. Она тычется мордой в ячейку сети, слишком она велика для мелкой ячейки, и она уплывает вдоль сети, и сеть для нее теряется где-то в бесконечности. Когда лезу я - я застреваю в сети по самые жабры, я путаюсь и запутываюсь, сеть путается и запутывается, ибо я теряю ощущенье бесконечности.
Обещайте мне что-нибудь! Что угодно мне обещайте, ибо обещанье - это тоже перспектива, если другой у вас нет покуда. Люди отправляются в церковь чаще всего потому, что там им обещают бессмертье! Обещай мне верность навечно, навсегда, на всю жизнь! Обещай мне любовь навечно- так молят влюбленные. Требуют изо дня в день: обещай мне даль! Обещай мне в этой дали меня и тебя, нас обоих, нас вместе, в этой дали на веки веков.
И даже тогда, когда никто ничего нам не обещает, мы бросаем три запасных спасательных круга, бросаем туда, вдаль:

возможно...
НАВЕРНО...
БЫТЬ МОЖЕТ...

Это многоточие надежды. Это тоже перспектива. Но только не та.


Сегодня я сорвал с нее бусы, и они рассыпались по траве. Я не мог видеть, как она бережет их, а меж тем каждый день кто-нибудь ей разбивает одну из бусинок. Она делала вид, что этого не замечает, - она бережет ниточку. Я не могу видеть, как бусинок становится все меньше, а она все еще украшает себя ими. Может быть, она и вправду не видит, что бусинок остается все меньше?
А может быть, просто не хочет видеть. Потому что бусы-это ее вера в свою красоту, вера в любовь, вера в красоту других. Поэтому она бережет ее.
Но бережет она только ниточку, будто в ниточке ее вера, а не в самих бусах. Пока она так дрожит над своей ниточкой, кто-то день за днем откусывает по одной бусинке, и когда будут откушены все, ей останется только ниточка. Но еще ужаснее будет это мгновенье, когда нить не совсем еще опустела, но осталось на ней десяток бусинок или чуть побольше. Я не хочу видеть ее в то мгновенье, когда она будет гордиться этим последним десятком на полуголой ниточке. Не лучше ли разорвать ее сразу и нанизывать всякий раз заново, чем вот так дрожать в страхе за нее и терять бусинки - по одной, по одной, по одной?
(Терпеть не могу капли. Капли меня утомляют, убывают ли, или прибывают-одинаково монотонно, одинаково печально. Кто пьет вино по капле, кто дает реку пустыне по капле? Страшная выдумка инквизиции - медленные капли падают на голову -

Еще-еще-еще-еще-еще... Еще-еще-еще-еще-еще...)

Я никому никогда не говорил, что для меня она значит. Даже ей.
Болят бусинки, исчезая по одной, и совсем не болит ниточка.
Сегодня я сорвал с нее бусы, и они рассыпались по траве.
Она думает, будто я ее ненавижу.


Говорю вам - пойте! Пойте, когда вам хорошо. Пойте назло всякой грубости или свинству. Пойте в глаза тому, кто вас ругает. Пойте, ликуя в своем превосходстве, когда вас бьют. Я хорошо это помню. Был я маленьким и видел в окно, как соседская женщина колотила, своего сынишку.
Он стоял у сарая и пел. Мать его колотила, а он смеялся и пел. Она била, а он пел. Она устала бить его, а он пел. Она опустила руки, а он ушел, поглаживая побитые свои плечи и спину,-он шел напевая. Пойте в переполненных троллейбусах, и если вам придется заплатить за это - заплатите! Пойте, когда пьете вино. Пойте у могилы. Что ж вы молчите, пойте. Он не услышит. Не для него. Пойте не смерть его, пойте жизнь свою. Не о хвое на могиле, а о том вон листике на верхушке. Пойте себе, живые,- вам нужна песня, а не ему. ... Ты ночью проснулся и слышишь - поют соловьи. Вот видишь, песня живет и ночью. Поешь ли ты только утром, солнечным утром? А песни отчаянья, песни гнева и наступления? Да, где она, твоя песнь наступления? Ты уже победил-и поешь только утром? Или ты побежден-и совсем не поешь?

Синяя сказка

Синий-синий конь в горохе!
Синий конь в горохе!
Я видел его вчера.

Он жевал синие цветы гороха, а я знаю, почему он синий.
Собрались кони со всего света - черные, чалые, гнедые, саврасые, вороные и в яблоках - и сказали:
- Если машины победят - мы все погибнем. Сделаем так, чтобы один конь был вечным!
И они решили, что вечный конь будет синим. Это цвет мечты и надежды.
Коню дали синие крылья и назвали его

СИНИЙ КОНЬ НАДЕЖДЫ.

И еще на Общем Собрании Всех Коней решили, что Синий Конь будет одинок. Ведь сильнее всех печалится и мечтает, надеется и ждет одинокий. Так пусть у него не будет ни друга, ни подруги, ни синих жеребят.
И тут загрустил Синий Конь, но ему сказали, что грусть тоже синяя и очень подходит ему.
- Ты Конь мечты, - сказали ему. - Ты можешь есть и пить то же самое, что и мы, - но тогда ты погибнешь, потеряешь свой цвет. Ты Конь мечты - ты должен давать цвет незабудкам. Синие цветы - твой хлеб. А захочешь пить - отыщи за синей горой в синем бору три синие ольхи - там синий родник.
Там три синие молнии синими саблями гонят зайца.
Там три синих облака в синей бочке заснули.
Там… а, впрочем, сам разберешься.
А жить ты должен в синей дали. Ведь люди надеются, смотрят вдаль. В даль моря - синего, в даль неба - далекого, в даль леса - далекого, синего. Только в сумерки, только синим утром, только в вечернем тумане можешь подойти к людям.
Так решило Общее Собрание Всех Коней - так оно и есть на самом деле. Увидеть Синего Коня очень трудно.
Но ранней весной, когда прилетают дрозды и в лесу зацветают подснежники, смотрите, нет ли там следов Синего Коня?
А летом идите тихо по полю. Там лен цветет, там васильки - там Синий Конь пасется.
А уж белой зимой глядите в сумерки, туда, где елки роняют свои тени. Там Синий Конь лижет синие тени.
Тот, кто едет верхом на Синем Коне, весь мир видит синим. Черемуха для них синяя, заяц синий, даже гриб-дождевик и тот синий.
Вот почему латыши говорят: синие чудеса!
Синий Конь - синее чудо. И тот, кто едет на нем верхом, видит синие чудеса.
Правда, Синий Конь почти никого к себе не подпускает. Разве только некоторых поэтов.
Но если у вас есть немного синего овса… Есть у вас горсточка синего овса?

Желтая сказка

Солнце, как яичный желток, висело над землёй.
А по лучам на землю шли цыплята, и все они были, конечно, жёлтые.
Жёлтая пчела подлетела к цыплёнку, стала приглашать в свой жёлтый улей. Но цыплёнку в улей не залезть: дырочка маленькая.
“ Ладно, - подумал он. - Вот жёлтые бабочки летают, полетаю с ними”.
Цыплёнок подпрыгнул, но тут же вспомнил, что у него крыльев нет, полоски какие-то вместо крыльев.
“ Стану курицей, - мечтал цыплёнок. - Буду летать высоко”.
А солнце сияло на небе, как жёлтый блин с такими вкусными хрустящими краешками.
Пчёлы летели от одуванчика к одуванчику и возвращались в свой жёлтый улей. Он выглядел как огромная жёлтая библиотека. Рамки для сотов будто полки до потолка и все наполнены сотами. А соты похожи на жёлтые шестиугольные телевизоры, только вместо экранов блестит жёлтый мёд.
До самого горизонта желтели луга - это цвели жёлтые ветреницы и примулы, но больше всего было одуванчиков. Все холмы сияли одуванчиками.
И казалось, что солнце только что на вершине холма лежало в одуванчиках.Тут я и сам не удержался, взял да и повалился в одуванчики.Опылился весь, облепился, обсыпался жёлтой пыльцой.
Подошла жёлтая корова, подумала, что я одуванчик, да и съела меня, жёлтого. Так что писать дальше нет возможности.

Серая сказка

Я - Серый.
Я - серый, как мышонок.
Как птица, как пепел, как пыль.
Я - Серый, но что бы делали без меня Яркие!
Где я? Повсюду.
Вот растаял снег, обнажилась земля - серо вокруг, скучно.
Весна пока что серая. Но вот лопнула серенькая скромная почка - расцвела верба. Разве она была бы так хороша и бела, если б я не был таким серым?
Вот вылезает из серой земли тюльпан, а вот и ревень высовывает свои красные, как у чёрта, рога!
В серых сумерках плывут над лугом белые простыни тумана! В сером поднебесье восходит красное солнышко, и все видят, как прекрасно оно.
Я - Серый. И я прихожу раньше всех красок, которых ждут люди.
Серым утром они ждут солнце, серой ночью - месяц, серой весной - цветы, серой осенью - снег.
Я - важный цвет, потому что всё становится красивым рядом со мной.
Я помогаю краскам и, если они не могут явиться сами, выталкиваю их из себя. Пускай все глядят.
Из серой тучи я выталкиваю радугу.
Бросьте яркую пуговицу в золу. Видите? Вот она, красивая пуговица. А что там, за ней? Это я - Серый.

Черная сказка

Это - чёрная сказка. Такая чёрная, что ничего не видно. Конечно, в ней что-то есть, а что именно - не видать. А ну-ка, закройте глаза да завяжите их чёрным платком. Ну? Теперь вы понимаете, как темно в этой сказке? Даже чёрта не видно. Можно только в темноте руками размахивать да ощупывать. Темно, как в аду, правда?
Между прочим, эта сказка и происходит в аду. Нащупали этого, косматого? Думаете, это Янцис? Ничего подобного, это сам чёрт. Чёрный, как обувная щётка. Этим бы чёртом башмаки почистить. Нос у него набит пеплом. А рот? Засуньте-ка ему палец в рот! Чувствуете? Полон рот пепла.
Только не щекотать его, а то чихнёт - вся сказка рассыплется, как пепел.
Щупаем дальше. Что-то вроде ящика. Это телевизор! Чёрт смотрит телевизор! Ну и дела! Чёрный телевизор, в котором ни черта не видно. Чёрт, может быть, что-нибудь и видит, а может, и не видит, но смотрит упорно.
На телевизоре что-то лежит. Чувствуете - книга. Чернющая. Черти только чёрные книги и читают, а чертенята нарочно из книг буквы выгрызают, чтоб другим нечего читать было.
Чертенята вообще очень завистливы. Чёрная зависть! Слыхали?
Получит, например, какой-нибудь чёртов ребёнок на уроке двойку и давай скакать от счастья, а уж другой у него из дневника эту двойку выгрызает от зависти. Выгрызает, понимаете? Ну, выедает, выкусывает, выкушивает. И всё от зависти. Для чертей ведь двойка или кол - любимые баллы. А уж хуже пятёрки нет. У чертей вообще всё наоборот. Молоко пьют чёрное, сахар сосут чёрный. Вода у них тоже какая-то черноватая, не поймёшь, грязная, что ли?
По утрам черти чистят чёрные зубы чёрным зубным порошком да ещё и чёрной водой полощут, чтоб ни одного белого пятнышка на зубах не было.
Один чёртов сын как-то не вымыл уши чёрной водой - вот шуму было! Чёртов учитель за ухо его схватил да и целый флакон туши в ухо!
Ладно, щупаем дальше. Кто-то сидит. Кто это здесь сидит? Чертёнок. На чёрном ночном горшке. Осторожнее с ним, начнёт ещё кричать чёрным-пречёрным голосом. Придётся свет зажигать, глядеть, что случилось.
А света у чертей в квартирах быть не должно! Если свет вдруг проник куда-нибудь в коридор - его тут же ловят, да по лучику в снопы связывают, в чёрные газеты заворачивают. А когда черти выйдут на свет, пойманный свет выбрасывают вместе с газетами.
Один чертёнок карманный фонарик где-то раздобыл, притащил в ад. Видели бы вы, какой переполох поднялся! Созвали суд да чертёнка этого из ада вытолкали, до сих пор обратно не пускают.
Он теперь вечерами по улицам шастает, карманные фонарики у прохожих отбирает.
Трудно, конечно, ему приходится. При свете жить чертям очень тошно, так же, как и нам жить в темноте. Поэтому открывайте-ка, братцы, скорее глаза.


Коричневая сказка

Я его видел.
Он прыгнул на сковородку, забегал по жареной картошке, закричал:
– Коричнево! Коричнево! Готово!
Я сыпанул в сковородку перцу – он чихнул и пропал.
Кое-кто, кроме меня, его тоже видел. Он всегда появляется там, где что-то жарят. Появится и кричит:
– Коричнево! Коричнево! Готово!
Чтобы увидеть его, нужно большое терпение. А где его можно встретить? Там, где коричнево. А где коричнево?
Там, где грибы боровики. Я точно знаю, что из земли боровик вылезает белым, а потом шляпка у него вдруг делается коричневой.
Рано утром я пошел в лес, сел под коричневой сосной, жду. Скоро появится боровик. Да вот и он – вылезает. Шапочка белая. Теперь нельзя опускать глаза. Сейчас придёт коричневый человечек. Сижу – жду. Никого нет. Зато вдруг кто-то чихнул. Оглянулся – заяц! Чихает! Простудился, что ли? Посмотрел на гриб, а он уж коричневый. Тьфу, проморгал человечка! Ладно, погляжу на другой боровик. Теперь уж не промахнусь. Гляжу, гляжу, гляжу, смотрю, смотрю, смотрю, приглядываюсь, пялюсь, глаза таращу. Вдруг в стороне муравей запищал, коричневую ногу вывихнул, хромает – жалко. Вправил ему кое-как ногу – а боровик-то уж совсем коричневый. Опять человечка проморгал. Ладно. Сделаю так. Залезу в дырку, которую в грибе червяк прогрыз, спрячусь и буду ждать!
Задумал – сделал. Залез, жду. Вот он, ха-ха-ха. Идёт. Залезает на гриб! Только залез – я выскакиваю, а он – гоп! – прыгнул в бруснику и:
– Коричнево! Коричнево! Готово!
Однажды я искал его в орешнике, как раз когда орехи коричневели. Пока ищу в одной грозди – он в другой. Только и слышно:
– Коричнево! Коричнево! Готово!
Уселся я у одного куста. Здесь буду ждать. Покрасит все орехи – придётся и сюда прийти. Жду час, два, три. Жду день, жду два. Вдруг прилетела коричневая пчела, запуталась в волосах. Так жужжит, что лес дрожит. Но я-то знаю, что это нарочно, чтоб я испугался, чтоб не видел, как приходит коричневый человечек. Пускай жужжит и жалит, а я смотрю на гроздь орехов – и точка! Дзиннн! Прилетела коричневая мушка – джиннн! – влетела в глаз! Пока слезу вытирал, гроздь уж коричневая, готова!
Понял я наконец, что Коричневый не хочет, чтоб его выслеживали, и перестал ему надоедать.
Но вдруг прошлым летом лежу у моря, на пляже полно людей, и вижу, у Яниса на спине сидят целых семь штук! Семь коричневых человечков красят Яниса.
– Янис! Янис! – закричал я. – Смотри-ка, что у тебя на спине! Семь коричневых человечков!
– Ладно врать-то, – засмеялся Янис. – Это ты мне песок на спину сыплешь, щекочешься. Таких человечков на свете нет!
– Да как же нет, если я сам вижу!
Жалко, что никто не знает, где живут коричневые человечки. Одни говорят – в медвежьей шкуре, другие говорят – в желудях, третьи – под сосновой корой.
И никто не знает, как их зовут. И я не знаю.
Коричневики?
Коричневисты?
Коричневяки?
Вы-то не знаете? Не слыхали?

Белая сказка

Вчера выпал снег, и теперь всё белым-бело. Так бело, что ничего не видно.
Белая курица снесла белое яйцо да и потеряла его в снегу!
Белый петух спел белую песню. Она взлетела под крышу да и примёрзла там. Висит себе, как белая сосулька.
У белки белой бельчата родились белые-пребелые. Попрыгали на белые ёлки. Белка бедная ищет – не найдёт. Деревья белые – бельчат не видно.
А я сам по лесу иду, не пойму, где дерево, где белый день.
Чернила у меня в чернильнице побелели. Пишу-пишу, а не вижу, что написал. Как это вы всё читаете?
Ладно, белого хлебца пожую, белым кофейком отопьюсь, ботиночки почищу белым гуталином и на речку пойду. Речка наша, Гауя, сами понимаете, лежит белая в белых берегах. Я кинул спиннинг – щуку белую тащу. Распорол ей брюхо, а в ней белый утёнок (обжора белая!). Я утёнку в хвост эту сказку воткнул – пускай летит по белу свету.
Как поймаете утёнка, грейте ему живот белою грелкой! Каждый вечер! А яйцо снесёт белое – сразу мне пишите:
Белому Кроту на берегу Гауи.
Можете, конечно, всё это нарисовать, но только белилами, без единой чёрной чёрточки!

Бегучая сказка

Бегучий Листок сорвался с макушки дерева. Он летел вниз и слышал, как стонут вокруг комары: – Бегучий Листок! Бегучий Листок падает!..
А Бегучий Листок летел и думал, что он – Летучий Листок. Но тут упал на дорогу и сразу понял – надо бежать! Всё вокруг бежало: огонь в небо, вода в море, и даже сердце убегало куда-то. Бегучий Листок подобрал свои краешки, точно так, как девушка подбирает подол длинного платья, и пустился бежать.
“ Быстрее! Быстрее!” – думал он на бегу. Вдруг он увидел на дороге что-то дырявое. Это был Дырявый Зуб. Он тоже бежал.
– Ты куда бежишь? – крикнул Бегучий Листок.
– За сахаром!
Бегучий Листок помчался дальше и увидел на дороге что-то белое. Он подумал, что это сахар, но это была Снежная Баба.
– Куда, Баба, бежишь?
– От дождя убегаю.
Побежал дальше Бегучий Листок, и скоро его догнал Дождь.
– А ты, Дождь, куда бежишь?
– За облаком! Без облака я пропаду! Без облака мне лить неоткуда!
Все вокруг бежали – кто за облаком, кто за сахаром. Волна за волной. Цыпочки за пяткой.
“ А я-то за кем бегу?” – думал Бегучий Листок, но не мог подумать как следует – боялся, что ноги вперёд убегут. Поди потом догоняй собственные ноги. Бегучий Листок бежал и поглядывал по сторонам. В придорожных канавах полно было опавших листьев. Они никуда не бежали.
"В чём дело?" – подумал Бегучий Листок и сбавил скорость. У дороги рос Подорожник.
– Почему ты не бежишь? – наивно спросил его Бегучий Листок.
– Я расту, брат, и цвету как могу, – отвечал Подорожник, – но если тебе нужно бегающее растение – обратись к Перекати-Полю. Только его не видно нигде. Убежало, брат.
К вечеру добежал Бегучий Листок до куста бузины, забрался под ветки переночевать и сразу почувствовал рядом что-то тёплое. Здесь было гнездо, в котором лежали три яйца. Бегучий Листок забрался в гнездо, успокоился, пригрелся и крепко заснул.
– Ох, как не хочется вставать! – говорил он на следующее утро. – Ещё бы поспать часочек... Ну почему я должен всё время бежать, бежать, бежать?!
– Ничего не поделаешь, друг, – сказало Самое Старшее Яйцо. – Ты должен бежать, чтоб часы не остановились.
– Неужели остановятся?
– Конечно. Все бегут и думают, что бегут, потому что часы бегут. Ерунда. Часы – ленивы. Они не сделали бы ни шажка, ни секундочки, если б не видели, что все бегут и надо бежать. Они бы спрятались где-нибудь в тёмном уголке, засунув стрелки за пазуху. Поэтому из каждого дома кто-то бежит, убегает, чтоб показать часам пример. Вчера из нашего гнезда убежало Бегучее Яйцо. Из него никогда не вылупится птенчик, у него в желтке – бегучая мысль. А теперь и ты беги дальше, ведь ты же – Бегучий Листок. И Бегучий Листок побежал дальше.
Вчера я случайно видел его. Он бежал через большое поле, и он крикнул мне, сложив ладони трубочкой:
– Иди домой! Погляди, не встали ли часы. Скажи им, что мы бежим!
Я пошёл домой и сказал часам:
– Не тикайте так жалобно и не думайте снова встать. Посмотрите, как все бегут ради вас.
Бегучие Реки,
Ползучие Раки,
Плывучие Рыбы,
Шальные Собаки...
И люди, и звери, и звёзды бегут –
Секунды,
минуты,
часы
берегут.
Я видел, как после вечерней зари
По улице к морю
Бегут фонари,
А в небе бегут, догоняя часы,
Созвездие Девы и Гончие Псы.

А бывает, что поздно ночью вдруг забьётся на верёвке Бегучая Простыня. Вы только не пугайтесь, не думайте, что это привидение. Это просто – Бегучая Простыня из Бегучей Сказки.


Медвежья сказка

У мамаши-Медведицы каждую весну рождались медвежата. А в эту весну родились трое: Ягодный Медведь, Мушиный Медведь и Медведь Медовый.
Ягодный был у мамаши любимчик – самый спокойный, самый послушный медвежонок на свете. Никуда-то он не бегал, не прыгал, не гонялся за другими медвежатами. Он всегда сидел и ел ягоды. Сидит, бывало, в чернике и урчит:

Приди, о черника, в медвежью пасть,
В которую очень приятно попасть.


– Ох уж этот Мушиный Медведь! – вздыхала мамаша-Медведица. – Наказанье. Настоящий медвежий непоседа!
И правда, никто никогда на свете не видел медведя, который бы так любил гоняться за мухами. Он бегал за ними с утра до вечера. Он рычал на мух, он прыгал за ними, он падал и расшибался и однажды даже вывихнул свой куцый хвостик.
– Я – охотник на мух! – хвалился он.
Запах мухи он чуял за два километра и тонко понимал мушиные следы. Только глянет на оконное стекло – и сразу скажет, какая муха здесь прошла.
Мушиный Медведь прекрасно понимал мушиные песни. Оконные мухи пели больше под нос. Носы у них были сломаны от постоянного битья об стекло. У зелёных мух и песня была какая-то зелёная, как плесень на варенье. У потолочных мух все песни звучали вверх тормашками.
А Медовый Медведь был, конечно, сластёна. Ему никогда не хватало ни сахару, ни конфет.
Утром, за завтраком, он столько сахару насыпал себе в чашку, что весь кофе выливался и в чашке был только – сахар, сахар, сахар.
– Вот это настоящий кофе! – говорил Медовый Медведь. – Что надо!
Мамаша-Медведица не разрешала ему особенно рассахариваться, и Медовый пускался на разные хитрости. Как-то вечером, когда все кончили пить чай, он спрятался в сахарницу и сидел там до утра. Его искали, искали, с ног сбились – не нашли. А утром Мушиный Медведь только было сунул ложку в сахарницу – оттуда крик:
– Уберите ложку! Уберите ложку! Только не это!
Медовый Медведь так наелся сахару и так растолстел, что вылезти из сахарницы никак не мог.
Сахарницу в конце концов разбили, и мамаша запретила Медовому чудаку залезать в бидоны, в термосы и в бутылки с сиропом.
Но однажды Медовый – и смех и грех! – влип в книжку. Очень была такая сладенькая книжечка, и Медовый в неё влип. А книжка возьми и захлопнись! Сплющила Медового Медведя! Стал он плоским, как переводная картинка. Потом уж держали книжку над паром, покуда Медведь не отлип. Отлипнуть-то отлип, да сделался плоским, как блин. Пришлось влить в него пятьдесят литров мёда, чтоб он слегка округлился.
Очень ласковым и сладким был Медовый Медведь, и девочки-медведицы всегда хотели с ним дружить. Им нравилось лизнуть его в нос. Они говорили, что нос у него смахивает на мороженое и чуть-чуть на молочный коктейль. А Медовый и сам знал, что он – медовый, и, когда не было вокруг ничего сахарно-медово-конфетно-прекрасно-сладкого, он сосал свою лапу. И сосать он её мог две недели кряду.
– Смотри, – предупреждали его медведи, – свалишься в реку и растаешь, как кусок сахара.
– Увы, друзья! Ничего не поделаешь! Я создан для сладкой – для медовой и сахарной жизни, – отвечал он.
Так и жила мамаша-Медведица со своими медвежатами.
Медовый Медведь – медовничал, Ягодный – ягодничал, а Мушиный – на мух охотился.
Долго ли, коротко – постарела мамаша-Медведица, заболела она и умерла. Осиротели медвежата.
В лесу и не знали, что с ними теперь делать. Малы медвежата. Каждый вечер их пылесось да спать укладывай, а днём только и гляди, чтоб не перемедовничались да не переягодничались. В общем, решили их куда-нибудь пристроить.
Мушиного легко пристроили. Отдали его в одну столовую мух бить. В первую же неделю он пришиб двести восемьдесят миллионов мух. В газете “Вечерняя Рига” появилось тогда и объявление:

ПРИНИМАЮТСЯ НА РАБОТУ МЕДВЕДИ-МУХОБОИ


Лучшим мухомедведям выдаются премии. Для повышения квалификации организуются курсы под руководством великого мушиного медведя. Больше о Мушином Медведе я ничего не слыхал, а когда сплю днём на солнышке и мухи надоедают, жалею, что на курсы не записался.

А с Медовым Медведем была такая история.
Как-то раз он увидел на дереве дупло, в которое влетали пчёлы. Из дупла пахло мёдом, а перед самым дуплом был привязан к ветке здоровенный чурбак. Медовый залез на дерево – чурбак мешает заглянуть в дупло. Оттолкнул Медовый чурбак. Чурбак отлетел да и вернулся назад, он ведь был на верёвке. Вернулся и ударил Медовому под рёбра.
– Стыдись! – взревел Медовый Медведь и отшвырнул чурбак изо всей силы. Чурбак скоро вернулся и так хватил медведя, что тот с дерева свалился.
А по лесу в этот момент Аусма гуляла, девочка такая, Аусмой звать. Пожалела она Медового чудака и взяла его к себе. У неё, дескать, и так живут 39 медведей, и Медовый будет как дома.

Труднее всего найти место в жизни было Ягодному Медведю. Ну где, скажите на милость, взять столько ягод, сколько в лесу?
Отдали его в конце концов Травяной Бабусе.
Эта Травяная Бабуся стоит обычно у самых ворот рынка, а на столе перед ней разные сухие травы, корешки-корешочки, чаи-чаёчки. Бабуся-то наша Травяная старенькая уже стала. Зимой она в сто платков кутается, а всё равно насквозь промерзает.
В самые жуткие морозы вместо неё на рынке теперь Ягодный Медведь торгует. У него в шерсти мороз как пчела запутывается. Медведь торгует, а Бабуся дома на диванчике лежит, журнал читает.
А Медведю Ягодному нравится быть продавцом. Покупатели его веселят. На руках у них – смешно сказать – варежки, а на ногах – ещё смешней – валенки. Ну, чудаки! Почти как медведи, только смешнее. Купят, к примеру, пучок полыни, а кому он нужен, такой-то пучок? Да всякий приличный медведь такой пучок одной ноздрёй втянет, а в другую выдует. Уж если у медведя живот заболел, он столько полыни умнёт, что – о-го-го! Телегу!
Да хотя бы взять вот эту самую клюкву. Купят полбанки, клюют по ягодке и морщатся. Да будь у Бабуси клюква, да он бы тогда эту клюкву взял да так бы её... Жалко, нету у Бабуси клюквы. Есть в чулане два ведра. Разве ж это клюква? Вот лето придет, осень настанет – соберем бочек двести. Вот это будет клюква. А это – не клюква. Это два ведра.
Травяной Бабусе, конечно, нравится, что у нее такой работящий Медведь. Она его сушёной рябиной кормит, черникою можжевеловой ягодой. Не бог весть какая еда, да ведь медведю зимой много не надо. Ну, а если хочешь чего поплотней или поягодней – иди в магазин, помогай ящики грузить.
Раз пошел Ягодный ящики грузить и получил за работу ящик чернослива. А он чернослив раньше и в глаза не видел. “ Это, – думает, – головастики сушеные”. Налил в таз воды да и высыпал туда головастикоягоды. Чернослив в воде разбух, округлился.
– Бабуся! – радуется Медведь. – Скоро у нас лягушкоягоды будут.
– Чего-чего?
– Как это чего? Из головастиков лягушки вырастают, а из головастикоягод что получится, по-твоему? Не знаешь? А я знаю – лягушкоягоды.
– Ох, Миша-Миша, – вздыхала старушка, – симпатичный ты...
Нравилось медведю тяжести носить. Отторгует, бывало, на рынке – лапы чешутся. Увидит сломанную машину и дотолкает её до гаража. А деньги он за помощь не брал.
– На кой мне ваши деньги? – говорит. – Сейчас бы землянички бы, чернички бы, малинки бы... Или бы абрикосик пушистенький. Я хоть и Ягодный Медведь, а абрикоса не едал.
Как-то раз в парке выставку скульптур устраивали. Ягодный тут как тут, помогает каменные глыбы таскать. Понравился ему один каменный медвежонок. Ягодный его сам притащил и в саду усадил. Уже все домой ушли, а Ягодный Медведь всё сидит рядом с каменным. Что-то шепчет ему на ухо, бормочет. Пришёл сторож, стал его домой гнать.
– Я и медвежонка с собой возьму.
– Нельзя, никак нельзя, – говорил сторож.
– Да ведь мы оба с ним медведи.
– Медведи, да только разные, – сказал сторож, – этот медведь – произведение искусства, а ты-то – настоящий.
– Да я ведь тоже произведение искусства, про меня в сказке Имант написал, а дядя Юра на русский перевёл.
– Не знаю, не знаю ничего, – сказал сторож, – не читал. Валяй, милый, домой.
Опечалился Ягодный Медведь. Пошёл домой, голову повесил. Не знал он, чудак, что в любом городе полно медведей – плюшевые, каменные, гипсовые, тряпочные, деревянные... В каждом городе куда больше медведей, чем можно себе представить.
Но Ягодный с ними не был ещё знаком. Потом-то они познакомились, и жить Ягодному стало веселей. Но об этом – другая сказка.


Пестрая сказка

Пёстрые бывают разными.
Есть большие Пёстрые, а есть и маленькие.
Найти их очень трудно.
Обычно они лежат среди камней на берегу моря. Маленькие Пёстрые лежат среди гальки, а уж большие – среди больших камней. Ищите в камнях, там вы их найдёте!
Чтоб отличить Пёстрого от камня, надо руку приложить. Если рука станет пёстрой, значит, это Пёстрый, а если нет – тогда это обыкновенный камень.
Пёстрые катятся по свету, как игральные кости, только бока у них пестрят разными красками. Катятся и катятся, и неизвестно, где остановятся и, главное, каким боком повернутся. Остановятся, к примеру, возле мухомора – тогда и повернутся красно-белым боком. А если возле коровы? Тогда уж черно-белым или бело-коричневым. Бывает, какой-нибудь Пёстрый закатится и к поросятам. Недаром некоторые поросята чёрным пестрят. Пёстрые кошки и собаки, божьи коровки и даже змеи – всё это Пёстрый! А видали вы форель или лосося? Вон как здорово напестрил Пёстрый: такие красивые точечки и крапинки – загляденье. Все пёстрые бабочки, птичьи яйца раскрашены Пёстрым. И птицы тоже. Как только у птенца вырастают перышки – Пёстрый тут как тут.
Латыши часто говорят: “ Он пёстрый, как живот у дятла”.
Так вот и живот у дятла Пёстрый испестрил.
Или вот один человек спрашивает другого:
– Как живёшь?
– Пёстро.
Понятно, что к этому человеку Пёстрый прибился и всё путает. Ну, например, утром надела Ильзита белое платье, пошла в лес гулять да и села на чернику. Или вот Янис начал писать да уронил кляксу, стал её стирать – вторую ляпнул от волнения. На две кляксы выкатились из его глаз три слезы.
– Как дела, Янис? – спрашиваю.
– Пёстро.
Когда на дороге прокалывается у машины шина, когда с самого утра куда-то опаздываешь, когда маленький брат хватается за угол скатерти и всё стягивает со стола на пол – тогда пёстро.
Люди говорят: пёстрая жизнь. Это значит, что были в жизни белые дни и чёрные дни, жёлтые дни зависти, синие дни надежд.
Попросите бабушку, и она вам расскажет про Пёстрых. Она часто говорит:
– Рябит в глазах, пестрит в глазах!
Она хорошо знает Пёстрых. У неё длинный и пёстрый век.
Что Луна пёстрая – это вы, наверно, давно заметили. А кто не заметил, пусть приглядится получше в круглые ночи полнолуния. На Луне ещё раньше космонавтов Пёстрый побывал.
Учёные говорят, что и Солнце пёстрое, на нём есть пятна. Каков Пёстрый, даже на Солнце пробрался!
Да кто он вообще такой? Почему он около этой собаки остановился, эту тетрадку испестрил, эту корову назвал Пеструшкой? Почему у одного мальчишки есть веснушки на носу, а у другого нет? Этого я не знаю. Это надо учёных спросить. Я только сказку рассказываю, а учёные Пёстрых изучают.
Если вы не найдёте Пёстрого на берегу моря среди камней, сделайте так: положите вечером на стол открытую коробку с акварелью и поставьте стакан с водой. По сторонам расстелите белые листы бумаги. Утром, когда проснётесь, сразу увидите – все листы пёстро перепачканы. Пёстрый ночью играть приходил.
Вначале он берёт стакан воды и обливает все краски, каждый акварельный кирпичик. После начинает по ним бегать взад-вперёд, как по клавишам рояля, а с клавиш прыгает на бумагу. Одни говорят – это он так играет, другие – тренируется.
Лучше всего Пёстрого знают художники. Он художников не боится, и они его тоже. Когда художник пишет картину, Пёстрый сидит на палитре, насвистывает и краски смешивает. Пёстрый – помощник художников.
Недавно я печку перекладывал и хотел договориться, чтоб один Пёстрый, приятель художника Зёмзариса, пришёл ко мне глину месить. Ничего не вышло.
Земзарис спросил Пёстрого, не желает ли он пойти к Зиедонису глину месить. А Пёстрый говорит: пусть Зиедонис сам месит или позовёт Серого. Пёстрый не станет все краски смешивать в один цвет. А вот что-нибудь серое красиво разукрасить – пожалуйста.
Ну, хватит. Нельзя такие пёстрые сказки так длинно писать – в глазах начинает рябить. Когда вы эту сказку будете читать, время от времени поглядывайте в зеркало: как там глаза, не стали ли рябыми? А если они рябые или пёстрые – отдохнуть надо.

Янтарная сказка

– Как? У тебя нет янтаря? – Глаза у Крота сделались огромными, как булавочные головки. Это означало, что Крот удивлён, ведь у кротов глазки такие маленькие, что их почти не видно. – Как? У тебя нет ни одного янтаря?
– Нет, – сказал я.
– Тогда следуй за мной, – строго сказал Крот. – Правда, у тебя какие-то редкие брови.
Крот придирчиво рассматривал меня.
– Привяжи к бровям зубные щётки, а то песок насыплется в глаза.
Махнув мне лапой, он пропал в норе. Потом снова вылез наружу:
– Ну, а ты что стоишь?
Привязав к бровям зубные щётки, я полез в нору.
Через пару часов Крот сказал:
– Ты слишком медленно ползёшь. Мы проползли только десять метров. А до озера Энгурес – десять километров. Иди лучше по земле, а я поползу. Чтоб ты меня не потерял, я буду иногда высовывать голову. Не спутай меня с другими кротами! Смотри: у меня один зуб янтарный. Высуну голову из-под земли и засмеюсь – сразу узнаешь, что это я.
Тут Крот засмеялся – крикс-крикс-крикс! – как будто трижды переломил карандаш.
Крикс! Крикс! Крикс!
Я отвязал щётки, и мы снова отправились в путь.
Добирались долго. Три недели.
По дороге я часто отдыхал. Крот не успевал за мною, под землёй ползти всё-таки трудней, чем шагать по поверхности. По пути нам попадались ручейки и канавы. Я их перепрыгивал, а Кроту приходилось ползти под ними. Поджидая Крота, я читал книжки. Прочитал всё о кротах, о янтаре, об озере Энгурес. Оказывается, в этом озере так много янтаря потому, что когда-то здесь было море. Янтарь лежал на дне моря.
На третью неделю мы были уже неподалёку. В земле, взрытой Кротом, иногда поблёскивали кусочки янтаря.
– Отдаёшь их мне? – спросил я.
Крот засмеялся.
– Это ещё не янтарь, – сказал он, – очень уж маленький. Таких маленьких янтарчиков здесь много. Походи по картофельным бороздам.
Я походил и действительно набрал полный карман янтарчиков. Видел я, как мальчишки ходили за плугом. Отец пахал, а они шли следом и собирали янтарчики, как грачи собирают червей.
Потом мы попали в большой сосновый бор на берегу озера. Здесь не было ни кустика, ни травинки, а на земле меж сосен светлел серый мох, в котором росло много грибов.
Крот высунул голову и сверкнул – крикс-крикс-крикс! – янтарным зубом.
– Здесь, – сказал он. – Ползи за мной.
Я снова привязал к бровям зубные щётки и пополз.

Мы ползли и ползли, пока не вползли в какой-то зал. Здесь работало много кротов. Все стены были здесь из чистого янтаря, и кроты выламывали его из стен, точили, шлифовали, пилили и сверлили.
– Здесь янтарь раздевают, – сердито сказал Крот. – С каждого янтаря срывают его камзольчик, причёсывают и так шлифуют, что все становятся одинаковыми. А потом делают из них ручки для мухобоек, янтарные мыльницы и мундштуки.
– Кому нужны янтарные мыльницы? – удивился я.
– Дуракам. Их делают глупцы для дураков.
Кроты, которые делали мыльницы, сами разукрасились как могли. Один привинтил себе янтарные уши, другой вставил янтарный глаз, третий привинтил к башмакам янтарные каблуки. Видно было, что каждый хочет показать, как сильно любит янтарь. Мне здесь не понравилось. Янтарь здесь тратили как картошку: жарили, варили, снимали кожуру.
И я вдруг услышал, как янтарь жалуется и плачет, ругает этих мастеров. Но они ничего не понимали. Они не знали янтарного языка.
– Это – глупцы, – повторил Крот. – Они не знают янтарного языка. Ползём дальше.

Привязав покрепче щётки, я пополз за Кротом. Ползли мы, ползли и приползли в новую мастерскую.
– Здесь знают язык янтаря, – сказал Крот.
И верно, я слышал, как мастер разговаривал с кусочком янтаря:
– Хочешь, я сохраню этот блеск справа?
– Угу.
– А эту неровность?
– Полируй.
Здесь всё принимали во внимание, сохраняли каждый изгиб, каждую линию. Если у какого-нибудь янтарчика было три ноги, его не мучили, третью не отрывали. Пускай не будет похож на других и живёт как может, с тремя ногами. Четыре уха? Тоже хорошо. Пускай останется четырёхухим!
Здесь каждый кусочек янтаря сам выбирал, что хочет.
– Мне мельхиоровый воротник!
– А мне деревянную рамочку!
– Ну, а тебе серебряную цепочку.
И обыкновенный янтарь вдруг так поворачивался, что все удивлялись:
– Смотрите – какой красивый!
– Здесь работают художники, – сказал Крот, – которые делают не только украшения. Они создают человеческие свойства. Видишь вон ту куклу? Я увидел соломенную куклу. В пупке у неё сиял янтарь.
– Это Хвастливость, – сказал Крот.
Когда мы уходили, Крот разрешил мне выбрать то, что я хочу взять с собою из янтарной сказки. Я, признаться, выбрал Любовь.
Это такой странный янтарь, что я не могу его описать или нарисовать.

Но когда я взял его в руки, показалось – он запел далёким голосом моей мамы. Когда я уже полз обратно и остановился передохнуть, вдруг почувствовал: на меня кто-то смотрит. Это был мой янтарь. Мне стало хорошо и легко, потому что так смотрели люди, которые любили меня.
Я вылез из норы – янтарь мой внезапно исчез и засиял вдали, как звезда. И я сразу узнал его. Среди тысяч звёзд я всегда узнаю свою.

Вернувшись домой, я положил его на стол, и мне никогда не бывает с ним скучно.
В новогоднюю ночь он горит бенгальской свечой, по вечерам пахнет сосновыми цветами.
Порою он разговаривает со мной. И если я устал, он найдёт слово, от которого проходит усталость.
Когда приходит ко мне неважный человек – янтарь мой меркнет, а уж если хороший придёт – оживает янтарь и сияет так, что у меня сердце кружится и глаза становятся тёплыми.
Мне хорошо и легко жить с моим янтарём.

А Крота-то моего я больше не видал. Видел разных кротов, но того, с янтарным зубом – крикс! крикс! крикс! – не видал. Если встретите его, не бойтесь, смело ползите с ним, и он приведёт вас в янтарную сказку. А может, в другую.
Всё равно мы все ещё встретимся.
Может быть, в цветной сказке, а может быть, в сказке запахов. А может быть, в той сказке, где ветер шумит в листве и море бушует?
Сказок ведь очень много, и они никогда не кончаются.

Единственный грех

В чем грех Адама единственный? В том,
Что в Еву влюбился. За что и попало,
Когда дело Адама и Евы потом
На рассмотрение к Богу попало.
Бог сказал Адаму: “ Ну как же ты мог!
Что за нравы... - И, глядя все строже: -
Ты ведь все-таки знал, что Бог есть Любовь?”
“ Нет, - сказал Адам. - Нет, я - тоже”.
“ Нет уж, черта в ступе, - заметил Бог
С нескрываемою досадой. -
Как вообще-то мог ты столь низко пасть
С этой Евой своей толстозадой?”
“ Боже! Ниже тобой сотворенной земли
Я не падал с нею ни разу”, -
Возразил Адам. Но Бог оценить
Не хотел остроумную фразу.
Он Адама с Евой из рая изгнал...
Что ж - зато с той поры на свете
В том, что делать нам с женами,
ни перед кем,
Слава Богу, мы не в ответе.
Мы швыряем на ветер фиговый лист,
Косы Евы своей расплетая,
С чистой совестью: это ж единственный грех
Не земной, а идущий от рая.
Насовсем нам в рай не вернуться вовек.
Грех Адамов, однако же, с нами.
Он-то может, единственный,
в рай заглянуть
Позволяет и нам временами.

1972


Я



Отца ли хороним,
Или нянчим дитя -
Все, что мы произносим,
Начинается с "я".

Я люблю,
Я скучаю,
Я ни дня не могу без тебя...
Умоляю, прости мне
Мое вечное "я".

Ты прости мне, дружище,
В этом "я" - вся натура моя.
Ты прости мне, что должен
Каждодневно терпеть мое "я".

И мой взгляд, неотвязно
Тбя ищущий день ото дня,
И мое равнодушье,
И издевку в глазах у меня...

Ах, простите мне, если
Я кажусь таким твердым подчас.
Просто быть хочу с вами,
Хочу быть среди вас.

Пока рядом с твоею
Вьется тропка моя -
Твоим "я" да простится
Мое грешное "я".

1964


***

Страшнее всего, когда больно другому.
Сам выдержишь, стерпишь, снесешь - не впервой...
Страшнее всего, когда больно другому -
Вот рядом стоит он ранимый, живой,
Не пустит слезы и никак по-другому
Не выдаст себя. В глазах будто ночь.
Страшнее всего, когда больно другому:
И рад бы помочь - и не можешь помочь.

1963

***

Это было прекрасное лето.
Мы говорили оба только сквозь цветы.

Сквозь одуванчики мы говорили в мае,
Когда слова, подобно пчелам, долетали,
От липкой одуванчиковой пыли
Став совершенно желтыми.

И сквозь "кошачьи лапки" приятно разговаривать.

Сквозь куст сирени трудно говорить -
В сиреневых ночах слова сгорают,
И в сердце остается пепел слов.

Сквозь маки мы в июле говорили,
И в маковки попали зерна слов.
Теперь, пока никто не видит,
Я встряхиваю погремушки мака -
Так разговариваю я с тобой теперь,
Когда один.

Мы говорили сквозь крапиву,
Довольно много сквозь крапиву говорили.
Быть может, слишком, непомерно много.
Наверное, и не надо было вовсе
В ту пору сквозь крапиву говорить.

Поскольку осенью,
Когда мы говорили сквозь гладиолусы,
Один - сквозь розовый, обыкновенный,
А другой - сквозь ярко-красный, -
Друг друга мы не понимали больше.

А позже были астры
Всех расцветок:
Ты говорила сквозь лиловый ветер,
А я - сквозь желтый,
И я уже не слышал ничего.

А после все в один прекрасный день угасло.

Остался только
Жесткий сухоцвет.

Вчера я вставил рамы зимние,
И там, между оконных рам,
Темнеет сухоцвет.

Я у окна сижу
И разговариваю сам с собой
Сквозь сухоцвет.
Я говорю:
- Появятся на днях
В окне поляны ледяных цветов.

Сквозь эти я ни слова не скажу -
Ни слова.

1968

***

на третий день после отлета лебедей выпадает снег (народное поверье)

С криком лебеди покинут
Берега остывших рек,
Через три дня на четвертый
Закружится белый снег.

Но для нас труднее нету
Этих трех предзимних дней
Без искрящегося снега,
Без последних лебедей.

1969

***

Я только что вышел из вечности.
В пеленки меня завернут.
На время смотрю - полночь пройдена.
Два часа и тридцать минут.

Стоим под сиренью. Цветущей, лиловой.
Ночь. Гром. Скоро струи сверкнут.
Твоя рука - над моею. Моя - над твоею.
Два часа и тридцать минут.

Я кончил писать, тетрадь отодвинул.
Руки пускай отдохнут.
На время смотрю - полночь пройдена.
Два часа и тридцать минут.

Вот уносят меня. С неизбежностью
Песочные струйки прильнут.
На время смотрю - полночь пройдена.
Два часа и тридцать минут.

Когда же я, собственно, жил, и как долго,
И сколько же пробыл я тут?
Ведь стрелки на месте. И ночь. И все те же
Два часа и тридцать минут.

1969

***

Вдруг стало так тихо,
Что солнце остолбенело
И тоже боится дышать -

То ли ветер меняется,
То ли стража меняется,
То ли голос меняется,
Слишком долго я был молодым.

1975

***

Время не шло.
Это было любовью.
Лишь перед ней оно останавливается.
И секунды я мог загребать, как песок,
И бросать свободно куда угодно -
Хоть в эту сторону, хоть в другую, -
Не имело значения.
Металл не ржавел.
Цветы увядать разучились.
И тогда мы считать разучились.
И, по самому высшему счету, прекрасно,
Что любовь не умеет считать.

1975

 
 
 
 

Страница сгенерирована за   0,551  секунд